Автор Тема: Акопян К.Б.-ТЕОРИЯ ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА В МИФОПОСТРОЕНИЯХ  (Прочитано 620 раз)

admin

  • Administrator
  • Jr. Member
  • *****
  • Сообщений: 85
    • Просмотр профиля
Акопян К.Б.
Российский экономический университет им. Г.В. Плеханова
e-mail: solodovnikk@mail.ru

ТЕОРИЯ ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА В МИФОПОСТРОЕНИЯХ

Аннотация. Исследовательская статья освещает различного рода теоретические положения о семиотической природе мифа, мифоконструктов и мифологизированных концептов, связывая их знаковую природу с номинальной семиотической единицей – с языковым знаком. В качестве метода проведения исследовательской работы был выбран, прежде всего, метод изучения и обобщения разнообразных теоретических выкладок и положений, а также сравнительно-сопоставительный метод, который позволил привести различный терминологический аппарат по данной теме к единому удовлетворяющему набору терминов, обозначающих единицы мифологической лексики. В проводимых ранее исследованиях не наблюдались четкие аналогии между номинальным языковым знаком и мифологическим концептом.
Цель данной аналитической интерпретации касательно взаимодействия языкового знака и мифопостроений состоит в том, чтобы выявить особенности вербализации мысли в языковом мифологизированном знаке, реализующейся согласно языковой схеме-структуре конкретного языка; доказать, что помимо материального плана выражения, любой естественный язык представляется совершенным объектом символизации реальной и условной действительности, одновременным носителем которого будет являться любой говорящий на этом языке субъект.
В качестве результативности проведенного анализа стоит представить доказательство необходимости проведения дешифровки мыслительных актов только с учетом предварительной расшифровки предшествующих мыслительных процессов. Данное исследование фокусируется на выводе о том, что релевантным вопросом семиотики в отношении расшифровки всевозможных знаков является дешифровка кодов.
Ключевые слова: миф, языковой знак, мифологизированный концепт, дискурс, языковой код, дешифровка


THE THEORY OF THE LINGUISTIC SIGN IN MYTHO-CONSTRUCTION

Abstract. This research article covers the various kinds of theoretical statements about the semiotic nature of myth, metaconstructs and mythological concepts, linking their symbolic nature with a nominal semiotic unit – with a linguistic sign. The chosen methods of research are, first of all, the method of studying and summarizing various theoretical calculations and regulations, as well as comparative method, which resulted in various terminology on the subject to meet a set of terms designating units of a mythological lexis. In previously conducted studies there were not any clear analogies between a nominal linguistic sign and a mythological concept.
The purpose of this analytical interpretation regarding the interaction between the linguistic sign and mytho-construction is to reveal the peculiarities of verbalization of thoughts in the mythological linguistic sign, realized according to the language scheme-structure of any human language; to prove, adding to the material terms of expressions, that any language is a perfect object of symbolization of the real and conditional reality.
The effectiveness of the presented analysis is to provide evidence of the need for deciphering mental acts with the prior transcripts of previous thought processes. This research focuses on the conclusion that the relevant question of semiotics in regard to the deciphering of various signs is the necessity to decipher linguistic codes.
Keywords: myth, linguistic sign, mythological concept, discourse, linguistic code, deciphering

Развивая идею бытия как становления, философы постмодернизма объявляют поиск глубинной сущности явлений ложным, отказываясь признавать существование истины, утверждают, что словесно-языковое выражение мысли всегда случайно и наиболее адекватной его формой является внерациональная словесная текучесть. Главной онтологической характеристикой мира природы и общества объявляется теперь неопределенность; все процессы, протекающие в этом мире, случайны, за ними нельзя обнаружить никакой глубинной сущности, в силу ее онтологического отсутствия.
Мир повседневности и обыденности, в котором господствуют сиюминутные интересы конечных эмпирических индивидов становится главной темой философских размышлений. В постмодернизме затрагивается глобальная сфера не столько мировоззрения современного человека, сколько его мироощущения, где на первый план выходит не рациональная, логически оформленная рефлексия, а глубоко эмоциональная, внутренне прочувствованная реакция на окружающий его мир. Поэтому современной интеллектуальной деятельности более соответствует ассоциативно-игровой стиль мышления, а не традиционный – логико-конструкционный.
Одной из системообразующих категорий выступают мифоконструкты, исходя из того, что миф имеет потенциальную функциональную возможность осуществления посредничества при транслировании конструктов исходной ситуации потребителю информации. Необходимо учитывать, что данное транслирование информационных моделей не только мифологизировано, но и ритуализировано/обыграно. Для наращивания релевантной эмоциональной окраски тому или иному транслируемому мифоконструкту при восприятии субъектом передаваемая информация инсценируется, драматизируется, облекается в публично-воспринимаемые и совместно переживаемые формы со специфическим мифологическим контентом, то есть в воспроизводимые из глубин истории традиционные культурные обычаи или ритуалы, фольклорные аспекты этнокультур и т.д.
Подойдем непосредственно к толкованию природы самого мифологического конструкта, к определению сущности единицы мифологической лексики. Согласно «Энциклопедическому словарю культуры XX в.», миф в обыденном и культурном языке имеет три значения: 1) древнее предание, рассказ; 2) мифотворчество, мифологический космогенез; 3) особое состояние сознания, исторически и культурно обусловленное [Руднев, 2001, с. 243 - 244]. В данном определении нас интересует последняя дефиниция мифа как особого фундаментального свойства человеческого сознания [Солодовник, 2007b], которое обеспечивает его целостность через целостность мировосприятия.
Современная наука полагает, что мифологическое толкование действительности [Солодовник, 2007a] предшествовало всякой другой форме человеческого сознания. Мифопоэтическая картина мира генетически связана с современной концептуальной картиной мира. Миф образует устойчивую структуру как рационального начала, так и внерационального ядра культуры [Солодовник, 2010]. Как отмечает С.Ю. Неклюдов, относительное постоянство структуры коллективных представлений даёт основание говорить о мифологическом компоненте любой культурной традиции: «Мифологией ... пронизана вся культурная, художественная и идеологическая практика, включающая области, казалось бы, вполне позитивно-рациональные (относящиеся к политике, экономике, медицине и др.), но всё же опирающиеся на определённые ценностные ориентиры и на метафоры обобщённых эмпирических наблюдений» [Неклюдов, 2005, с. 24 - 25].
По мнению некоторых ученых, именно мифологичность языка объединила всех исследователей концептов вне зависимости от того, рассматриваются ли они с лингвокогнитивной, лингвокультурологической [Акопян, 2013], психолингвистической или другой точки зрения: «Изменение условий жизни трансформирует, дополняет и изменяет миф с целью его приспособления к этим новым условиям: в нем сохраняется ядро, практически неразличимое под наслоениями» [Прохоров, 2008, с. 45]. Именно это «ядро» как «некоторую фиксированную совокупность знаний, легко и однозначно определяемых per aliud (через посредство другого), но совершенно не определяемых per se (сами по себе)» [Прохоров, 2008, с. 35 - 36], и пытаются деконструировать исследователи концептов.
Среди всего многообразия концептов особый интерес представляет мифологизированный концепт (МК) – комплексная ментальная вербализованная единица, включенная в контекст культуры и связанная с определенным типом мышления, которое специфично для первобытного и некоторых уровней сознания, в особенности массового, во все времена. МК является разновидностью лингвокультурного концепта. Получив отражение в семантическом пространстве языка в силу своей важности для концептосферы человека в целом, МК обладают несомненной ценностью в аксиологической структуре личности.
В семиозисе МК ведущую роль играют культурный миф и символ, получающие выражение на языке метафоры. Метафоры поддерживают МК в сознании людей, апеллируя к архетипической природе данных концептов.
Культурный миф, легший в основу мифологизированных концептов, предоставляет опорный метасмысл и формирует континуум смыслов, функционирующих в роли tertium comparationis - «эталона сравнения» (термин использован для лингвокультурологического анализа С.Г. Воркачевым [Воркачев, 2003]), обеспечивающего возможность сопоставительного изучения объектов по всей полноте свойств, образующих их качественную определенность. Корни этого мифа уходят в тотемическое прошлое человечества. Со временем «миф трансформируется в символ, сопряженный с некоторым ранним, но во многом утерянным «предзнанием» [Прохоров, 2008, с. 45]. Архетипический символ несет одно и то же или очень сходное значение для большей части человечества [Уилрайт, 1990, с. 21]. Поскольку символ является статичной структурой, существующей лишь в сознании человека, метафора бесконечно варьирует семантику компонентов символа, порождая новые ассоциации и, таким образом, реализуя символ в тексте. Основой словесных символов является дескриптивная (апеллирующая к сенсорике) лексика [Москвин, 2006, с. 147].
МК могут быть деконструированы посредством обращения к истокам (мировым мифологиям и религиям), анализа корпуса лексических единиц, фразеологии, паремиологического фонда, а также дискурсивных практик. Проводя лингвокультурологическое исследование, необходимо помнить, что содержание МК объемнее одноименных языковых сущностей, и слова представляют собой лишь средства компрессии обобщенной, закрепленной через сочетание признаков информации. Интерес представляют как признак, ставший опорным для наименования концепта, так и концептуальные признаки, данным словом непосредственно не названные и существующие в значении как ассоциативные семы. Изучение МК заставляет снова обратиться к коллективной памяти народа, к тому культурному наследию, которое скрепляет поколения, и чем больше это наследие, тем богаче культура. Следовательно, сообщение, переданное через миф, способно создавать реальность, воспринимаемую человеком. Миф оказывается не просто посредником, медиумом между человеком и миром, но и обладает особым смыслотворчеством: он, согласно Д.И. Чистякову, творит внутренний мир человека, управляет им, поскольку проникает в сознание индивида [Чистяков, 2013, с. 290].
Учитывая, что мифологизированный концепт вовлекает в себя определенную/архетипную сюжетику, образные решения, которые находят естественный эмоционально-чувственный отклик рецепиентов, то возможно утверждать, что сам по себе миф имманентен сознанию человека. Следует подчеркнуть, что Р. Барт интерпретировал природу мифа посредством сравнения с семиотическим феноменом повседневной культуры, постоянно задействованный в коммуникации. Свидетельством в пользу этого служит то, что люди часто владеют словами не на уровне их значений, а на уровне передаваемых смыслов, то есть концептов и концептуальных признаков.
Вербализация мысли в языковом мифологизированном знаке происходит согласно языковой схеме-структуре конкретного языка. Здесь важно особенно отметить, что, помимо материального плана выражения, любой естественный язык представляется совершенным объектом символизации реальной и условной действительности, одновременным носителем которого будет являться любой говорящий на этом языке субъект. Значение слова, все грани которого вмещает в себя знак, видоизменяется и расширяется наряду с увеличением рамок освоенного мира. Сами языковые картины реальной либо условной действительности представляют собой культурно освоенную модель действительности, категории смысла и содержания в экстралингвистическом восприятии. Языковой знак устанавливается и регламентируется когнитивными процессами, и, как отмечает  Е.Б. Старовойтенко [2001, c. 523], «даже строгое словоупотребление допускает свободу означения и проникновение индивидуальных смыслов». Более того, как указывает В.З. Демьянков [2001, c. 309], согласно основному тезису интерпретивизма, «значения вычисляются интерпретатором, а не содержатся в языковой форме».
Так, в процессе дешифровки языкового знака активно вовлекаются традиции мышления, национальные, социальные, культурные каноны интерпретации понятия. Можно предположить, что интерпретация языкового знака актуальна в пределах семантического пространства языка и дешифруется лингвокультурным потенциалом носителя. Подтверждением чему служат слова исследователя Д.П. Горского: вступающая в лингвистический акт личность, в первую очередь, определяет специфические особенности объекта, который она собирается описать; затем сопоставляет его с другими, но уже на следующем этапе она ищет схожие грани эмоционального символа объекта с другими символами, сложившимися в ее сознании. И, наконец, на заключительном этапе происходит процесс обобщения [Горский, 1985-2008, c. 208].
Из поколения в поколение язык передается  как спрессованный во времени духовно-практический опыт народа. Согласно мнению исследователя К.Ф. Седова, «в современной психолингвистике еще нет принятой всеми учеными модели смыслового восприятия высказывания. Одно можно утверждать с достаточной долей уверенности: понимание речи происходит одновременно по многим каналам. Это не просто поэтапная дешифровка смысла… При всей важности дешифровки языковых знаков значения языка недостаточно для адекватного понимания смысла текста. Решающую роль здесь играет адекватная референция, соотнесение высказывания с реальностью, которая изображается в дискурсе» [Седов, 2004, c. 43]. Языковые единицы представляют собой особые единицы, имеющие не только номинативную функцию, но и дифференцирующую, а также смыслообразовательную и даже символическую. Леонтьев обращал внимание на то [Леонтьев, 1975, с. 71], что «наши чувственные обобщенные образы, как и понятия, содержат в себе движение и, стало быть, противоречия /.../. Никакое чувственное значение не является застывшим отпечатком. Хотя оно и хранится в голове человека, но не как готовая вещь, а лишь виртуально - в виде сформировавшихся физиологических мозговых констелляций, которые способны реализовать субъективный образ объекта, открывающегося человеку то в одной, то в другой системе объективных связей». Безусловно, что этапы наполнения языковой единицы находят свое детальное формальное отображение в художественном тексте. На лексическом уровне во внутренней структуре языкового знака происходят семантические трансформации, где ведущей энергией преобразований является то, какое воздействие на адресата производит знак.
Моделирование условной действительности, знаковой репрезентации, определения знака и его значения зависят от того, как интерпретируется знаковая система языка и какой аспект языка – функционально-строевой или динамический берется за основу [Стилистика русского языка, 2008]. В том случае, когда суть языка объективно репрезентуется как некая модель, обозначение реалий данной модели находит определение через субстанциональные знаки, выполняющие познавательно-прагматическую функцию.
Но необходимо сделать оговорку о том, что не существует фиксата интерпретации природы языкового определения знака. Среди общего количества существующих интерпретаций выделяются как структуралистские, так и постструктуралистские теории, начиная от идей Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра до представлений Ж. Лакана, Ж. Деррида, Ю. Кристевой. Так, согласно трактовкам структуралистов языковой знак есть двусторонняя психическая сущность, соединяющая понятие и акустический образ [де Соссюр, 1999]. В постструктуралистской практике языковой знак лишился собственно репрезентативной функции. Природа знаковой репрезентации отображает замещение и обобщение вещей. При этом знак языка, как эмпирический конструкт дискурсивных практик, многовариантен, и каждый вариант знаковой модели имеет свою форму материализации и свои функциональные характеристики.
Процесс дешифрования модели условной действительности вовлекает как вербальные, невербальные, так и экстралингвистические знаки; недостатки самой действительности компенсируются ее созиданием в дискурсивном пространстве. Реципиент должен обладать особой чувствительностью - “постмодернистской чувствительностью” (термин Ж. Дерриды), - с целью улавливания всех многогранных смысловых переливов, которые приносит дискурс в лингвистическую репрезентацию действительности. Сам по себе дискурс характерен заметной особенностью внедрения по воле автора как в интерпретируемое, так и в интерпретирующее. Дешифрование/обнажение языковых знаков той или иной дискурсивной модели действительности реализуется посредством дешифрования смыслопорожденного знака анализируемой модели; дешифровка определенной модели действительности «это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыслом, в раскрытии уровней значения, заключенных в буквальном значении» [Рикер, 1995, c. 18].
Данные теории вторят известнейшей теории о знаке (Ч.С. Пирс), где обосновывается, что осуществление человеком мышления не представляется возможным без помощи знаков. Если проанализировать концепцию Пирса о том, что «всякая мысль есть знак» [Пирс, 2001, с. 182], то дешифровка мыслительных актов не возможна без расшифровки предшествующих мыслительных процессов. Одним из релевантных вопросов семиотики в отношении постмодернистского дискурса является дешифровка кодов, которые существуют для расшифровки всевозможных знаков.
Природу постмодернистского текста составляют лингвокультурные коды, которые заполняют уникальные системы как обособленных семантико-стилистических средств, так и специфических параметров культуры (концептов, символов и др.). Для корректного считывания семантического значения сообщения необходимо учитывать множественность кодов, иначе есть большая вероятность, что значение может принять обратное значние, лимитировав действия самого дискурса.
Таким образом, игровая природа композиционных решений современной прозы создает лабиринт знаков и мотивов, связанных с травмированностью сознания, безумием и смертью, что, кстати, связывает эти мотивы с основными барочными эстетическими представлениями о непознаваемости, хаотичности бытия, неопределенности и непознаваемости человека. Само понятие художественного произведения уже рассматривается как коммуникативный акт, процесс сложного взаимодействия между текстом, автором и читателем. Систематические «обманы» читателя, зашифровывание целых смысловых пластов, дешифрование знаков и кодов ориентируются автором на то, какую реакцию они вызовут у читателя, каким образом будут воздействовать на него. Адресант, основываясь на языковой компетенции и мышлении адресата и не выражая в вербальной структуре этап обобщения, протекающего в его речевом мышлении, открывает путь к импликации. Однако ключ к интерпретации слова-знака восходит к языковой и культурной памяти носителя языка.

Литература:
  • Акопян К.Б. Диалогичность современного американского постмодернистского текста в лингвокультурологическом аспекте // Мировое культурно-языковое и политическое пространство: взгляд через столетия. М.: ТрансАрт, 2013. С. 183-187.
  • Барт P. S/Z. М.: Ad Marginem, 1994.
  • Бахтин М.М. Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка. М.: Лабиринт, 2000. С. 349-487.
  • Воркачев С.Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели). Волгоград: Перемена, 2003. 164 с.
  • Горский Д.П. Обобщение и познание. М.: Мысль, 1985-2008. 208 с.
  • Демьянков В.З. Лингвистическая интерпретация текста: универсальные и национальные (идиоэтнические) стратегии. Язык и культура. Факты и ценности. М.: Языки славянской культуры, 2001. С. 309-323.
  • Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1975. 304 с.
  • Москвин В.П. Русская метафора: очерк семиотический. М.: ЛЕНАНД, 2006. 184 с.
  • Неклюдов С.Ю. Структура и функции мифа // Современная российская мифология. М., 2005. С. 9-26.
  • Пирс Ч.С. Принципы философии: в 2 т. СПб.: С.-Петерб. филос. о-во, 2001. Т. 2. 313 с.
  • Прохоров Ю.Е. В поисках концепта. М.: Флинта, Наука, 2008. 176 с.
  • Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: МЕДИУМ, 1995. 415 с.
  • Руднев В.П. Энциклопедический словарь культуры XX в. М.: «Аграф», 2001. 608 с.
  • Седов К.Ф. Дискурс и личность. М.: Лабиринт, 2004. 317 с.
  • Солодовник К.Б. Воплощение мифологемы загробного мира в контексте романа // В мире научных открытий.  2010. №4(10). Ч.13. С. 46 – 48.
  • Солодовник К.Б. Миф как модель текущей реальности в английском постмодернистском романе (на материале раннего творчества Дж. Фаулза) // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. 2007. № 17(43). С. 319-323.
  • Солодовник К.Б. Художественное воплощение мифологемы загробного мира (на материале ранних романов Дж. Фаулза) // Современное общество: проблемы и направления развития. Ростов-на-Дону: ЮФУ, 2007b. С. 237-242.
  • Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999. 432 с.
  • Старовойтенко Е.Б. Современная психология. М.: Академический Проект, 2001. 544 с.
  • Кожина М.Н., Дускаева Л.P., Салимовский В.А. Стилистика русского языка. М.: Флинта: Наука, 2008. 464 с.
  • Уилрайт Ф. Метафора и реальность // Теория метафоры. М.: Прогресс, 1990. С. 82-109.
  • Чистяков Д.И. Медийное мифотворчество и значимость дешифровки информационных сообщений // Гуманитарные и социальные науки. 2013. № 5. С. 289-297.